Книгa священника Александра Захарова

СЛОВО ОБ ЭГОИЗМЕ

По благословению Архиепископа Пермского и Соликамского
АФАНАСИЯ

  Санкт-Петербург 1998


Слово в день памяти
святителя Николая Чудотворца

6/19 декабря

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Дорогие братья и сестры, вспоминая сегодня великого угодника Божия, святителя Николая Чудотворца, мне хочется вспомнить и время, в которое он жил. Святитель умер, по разным данным, от 341 до 352 года по Рождестве Христовом. Таким образом, основное время его жизни пришлось на первую половину IV века. Начало этого века памятно в церковной истории прежде всего тем, что Церковь окончила, наконец, свой трехвековой путь гонений и мученичества, и кровью своих мучеников, твердостью исповедников отстояла право на законное существование в Римской империи. Миланский эдикт 313 года уравнял христианскую религию в правах с прочими религиозными культами империи.

Конечно, это было радостно для христиан. И когда в Никее по инициативе святого равноапостольного императора Константина был созван первый Вселенский Собор, на который съехались люди, ещё очень хорошо помнившие и Диоклетианово гонение, и гонения восточного соправителя Константина Ликиния – некоторых из них эти гонения коснулись лично: Фиваидский епископ Пафнутий приехал без глаза и хромал, Неокесарийский епископ Павел не владел руками, обожженными раскаленным железом по приказу Ликиния, – понятно, какое ликование и какая радость наполняла души этих людей, когда они видели теперь здесь, в Никее, целый сонм святителей, известных святостью жизни, высокой мудростью, чудотворением. Более трехсот епископов присутствовало на Соборе, а вместе с пресвитерами и диаконами общее число собравшихся насчитывало около двух тысяч человек... В наш храм столько народу и не поместилось бы... А какой все был народ!.. А среди них в золотом кресле восседал сам император: по одну руку от него Осия, епископ Кордубский из Испании, авторитетнейший тогда архипастырь, по другую – епископ Кесарийский Евсевий Памфил, будущий "отец церковной истории", писавший свою "историю" в 324-326 годах, являясь очевидцем и свидетелем многих описываемых событий... И вот – они все вместе. И сам римский император, от лица которого они могли ожидать до сих пор только гонений, сидит вместе с ними и богословствует. Конечно, сердца их ликовали!

Но, к сожалению, не одно только ликование было в их сердцах. И не для того только, чтоб порадоваться, был созван Собор. Основная-то причина, заставившая их собраться тогда в Никее, была скорее печальна, чем радостна. Основная причина состояла в том, что на смену внешним гонениям, испытаниям со стороны пришли испытания внутренние: едва скинув с себя гнет гонений, едва став свободной, Церковь оказалась буквально раздираема внутренними нестроениями, богословскими несогласиями и спорами.

Впрочем, одно вытекало из другого. Пока Церковь была гонимой – было не до споров. Богословское разномыслие существовало и тогда. Но когда трех людей, по-разному исповедовавших Христа – один считал Его Богом, другой одновременно Богом и человеком, третий только человеком, – но когда их всех бросали на съедение львам; когда они по-разному понимали Христа, но одинаково умирали за Него – то это их общее мученичество было для них значительнее, весомее, нежели разномыслие в вере. Но мучения кончились, и богословские несогласия вскрылись во всей остроте и непримиримости.

Главным зачинщиком споров явился александрийский пресвитер Арий. В его учении мы видим попытку объединить христианское Откровение с очень авторитетной тогда греческой (эллинской) философией.

Эта попытка, кстати, тоже объясняется отчасти изменившимся положением Церкви. Раннехристианская Церковь жила очень напряженными эсхатологическими ожиданиями. Второго пришествия Христова ждали буквально со дня на день. Это тоже смягчало остроту споров: ну что же спорить, когда завтра Христос придет и станет все ясно. Кто в чем-то ошибался – тех Он поправит, а кто был прав – так и слава Богу... Но к IV веку эсхатологические настроения в Церкви заметно ослабели, и уже для многих было ясно, что устраиваться на этой грешной земле придется всерьез и надолго. Тогда-то и была предпринята попытка синтеза, объединения христианского вероучения и эллинской мудрости, долженствовавшая, как полагали, дать цельную христианскую философию, на долгие века вперед способную удовлетворять запросы пытливого человеческого ума. Так оно, в конце концов, и вышло – святоотеческое богословие есть именно христианское Откровение, изложенное и объясненное языком эллинской философии, но путь к этому синтезу оказался достаточно сложен, и следовавшие этим путем не были свободны от заблуждений и ошибок.

Ко времени Ария уже не только христианский мир, но и эллинская философия была знакома с понятием о Логосе. Вспомните, как начинается Евангелие от Иоанна: "В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог"; "Слово" – везде с большой буквы. В греческом тексте на месте этого русского выражения "Слово" стоит термин "Логос". Он более объемен. "Логос" означает не просто "слово", произнесенное устами, но и "мысль", "смысл", "идею".

У древних греков о "Логосе" первым заговорил, если я не ошибаюсь, ефесский философ Гераклит, живший в конце VI – начале V века до Рождества Христова. Но особенно ярко и всесторонне учение о Логосе было разработано знаменитым учеником Сократа Платоном (V–IV вв. до Р. Х.). Платон создал цельное философское учение, утверждающее, что в глубине мира, в основании всех вещей, лежит нечто идеальное. Оно – первично.

Казалось бы, и христианское Откровение говорит о том же: "В начале было Слово, Логос, Идея"... Выходит, и платоники, и христиане согласны в этом вопросе. Это Арию было очевидно, и он был этому очень рад. И он, радостный, притащил учение о Логосе из эллинской философии и стал прилаживать его к христианскому богословию. Но сделал он это весьма неудачно.

Дело в том, что эллинская философия, хоть и знала учение о Логосе, но не знала учения о Спасителе. "Логос" платонизма и неоплатонизма – это просто посредник между Богом и материей, некое орудие, посредством которого Бог устрояет мир. Чувствуете разницу? Божественное Откровение говорит: "Слово было Бог", то есть "Логос – Бог". Эллинская философия говорит: "Логос – орудие Божие". Арий вслед за эллинской философией повторил: Христос – не Бог, а только "орудие Божие". Если излагать его учение попросту, то оно выглядит так. Некий человек собрался рубить дом. Что ему нужно для этого прежде всего? Прежде всего нужен топор. И вот он изготавливает сначала топор, а потом уж этим топором рубит дом. Так и Бог. Прежде чем творить мир, Он творит Логос, инструмент для мирообразования, а потом уж этим инструментом образует, устрояет мир. Все получалось гладко, складно и в полном согласии с эллинской философией и законами формальной логики. Не стыковалось это только с христианским учением о спасении.

Ведь Христос – как о Нем учит Библия – это не только Сын Божий, Логос, бывший у Отца "прежде создания мира", Коим Он "и веки сотворил" – но, кроме всего этого, Христос ещё и Спаситель человечества. Именно для этого "Слово стало плотию" (Ин. 1, 14).


А вот это уже не вписывалось в законы формальной логики и не вытекало из эллинской философии, более того – входило в прямое противоречие с ними. "Слово стало плотью " – это вопиющая безсмыслица для эллинской философии и законов формальной логики. Эти законы гласят, что если от целого отделяется часть, то уже ни это "целое" не может оставаться целым, ни тем более, часть, отделившаяся от целого, не может быть целым. "Слово стало плотью" ("Бог стал человеком") – это для аристотелевой силлогистики все равно что "квадрат стал круглым". Если Бог – значит, безграничен; если ограничен – значит, не Бог. "Ограниченный, вочеловечившийся Бог" – это для философа-эллина столь же безсмысленное словосочетание, как "деревянное железо". Недаром апостол Павел говорил, что Христос "...для иудеев соблазн, а для эллинов безумие" (1 Кор. 1, 23).

С точки зрения формальной логики Арий, повторяю, был совершенно прав. Но он был не прав, пытаясь законами формальной логики, рожденными ограниченным человеческим умом, ограничивать Бога. Творение стало рассуждать о своем Творце, чего Тот может, а чего не может?.. Вот это уже было нелогично. Может ли самый "умный" компьютер постичь вполне сознание и возможности своего творца – человека?... Ещё нелепее подчинять требованиям ограниченного человеческого ума непостижимую жизнь Творца вселенной.

Бог может всё! Буквально всё. Одно из Его определений – "всемогущий", это именно и обозначает: "всё могущий, чего только пожелает". Если бы Он захотел и была такая нужда, Он мог бы не только "вочеловечиться", или "воангелиться", но даже и "вокомариться".

Но объяснить, как, каким образом Бог "вочеловечился", ограниченный разум человеческий, конечно, безсилен. Епископ-старец Александр Александрийский так и отвечал Арию: "Логос, хоть и происходит от Отца, но не по подобию материального процесса – а неизреченно", то есть нельзя сказать (изречь), как это происходит, непостижимым для нас образом Бог стал человеком. Но все-таки стал. А если Христос не Бог – тщетна вера наша.

Почему так категорично?

Потому что "творение", если оно как-то повредилось, "сломалось", не может быть "отремонтировано" другим "творением". Один "топор", как бы совершенен он ни был, не может отремонтировать другой "топор". Может сделать это только творец топора – человек. И поврежденную природу человека может исправить лишь Тот, Кто создал человека – Бог.

Это с одной стороны. Но с другой стороны: и одной только Божественной помощи для спасения человека недостаточно. Ведь пал-то, согрешил-то не Бог, а человек – значит, и искупить свой грех должен сам человек. Никакая формальная логика этой задачи спасения людей решить, конечно, не может. Ибо для выполнения этой задачи требуется, как видим, существо, являющееся одновременно и Богом, и человеком. Для формальной логики это – безумие. Для христианской Церкви – основа основ её веры: веры в Богочеловека Иисуса Христа, Спасителя мира.

В Слове Божием Господь наш Иисус Христос именуется одновременно и "Сыном Божиим", и "Сыном Человеческим". Вся история так называемых христологических споров – есть история уклонений от этой веры в Богочеловека то в одну, то в другую сторону – то к Богу, то к человеку. По сути дела все еретики так или иначе пытались ужиться с формальной логикой. Одни гнули: "Христос – только Бог, плоть – лишь видимость, призрачная оболочка"; другие: "нет, Христос просто человек, творение Божие – хоть и высшее, и первое творение"... Но крен в любую сторону есть уклонение в опасную, ибо погибельную, ересь. Спасены мы лишь в том случае, если Христос был Богочеловек. Во всех прочих случаях – тщетна вера наша. Единственно спасительная вера оказывается в данном случае алогичной. И исповедуем мы её не оттого, что она логична и понятна – ничего тут для нас понятного нет: как во Христе одновременно соединялись два естества, две природы – Божественная и человеческая? Кто ж это может объяснить?

Знаменитое халкидонское объяснение гласит: две природы соединялись "неслитно, неизменно (непревращенно), нераздельно, неразлучно". Понятно – как соединялись? Ничего непонятно. Тут ведь все начинается с частицы "не"; тут объясняется только, как не соединялись природы. Соединялись ли они "слитно"? – нет: соединялись "неслитно". Соединялись ли они так, что одна "изменялась" ("превращалась") в другую? – нет: соединялись "непревращенно"... Халкидонское определение говорит только, что природы соединялись не так, не так, не этак и не вот так... А как?.. А как они соединялись – об этом знает только Бог. А мы только верим, что соединялись.

Ведь любит же нас Господь! "Так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную", – говорит святой апостол и евангелист Иоанн Богослов (Ин. 3. 16). Вот этот-то Его Сын – Он же и Человеческий Сын. Отцом Его был Бог – значит, и Он Бог (если нашими родителями были люди – так и мы люди; если у птенцов родители птицы – так и они птицы). Матерью Его была Дева Мария – значит, Он и человек. Значит, Он – Богочеловек, наш Спаситель. И нам остается только веровать в Него и жить, как Он нам заповедовал, дабы не погибнуть, но иметь жизнь вечную. Вот ведь что главное-то: не пытаться узнать досконально, как устроено небо, а пытаться достичь неба. Когда попадешь туда, тогда и уразумеешь (опять-таки если Бог даст разумения), как оно устроено. А выяснять это здесь дело неблагодарное, ибо невозможное...

У меня сегодня вместо проповеди вышла, кажется, лекция по догматическому богословию. У вас, дорогие мои чада, конечно, все это в головушках не удержится, что я тут наговорил. Но хорошо будет, если вы усвоите и запомните хотя бы вывод, главную мысль. А её нетрудно запомнить. Она вот какая: в православной догматике нет догматов неважных или маловажных.

Об этом в наш "плюралистический" век нелишне напомнить. Сейчас ведь многие считают: "Ну, какая разница кто как думает, кто во что верит? Один думает так, другой – иначе; пусть думают, кто как хочет, все равно, лишь бы жили мирно".

Жить мирно – это, конечно, прекрасно и к этому надо стремиться. Заставлять всех людей думать, как мы хотим – от этого сохрани нас, Господь! Об этом замечательно говорил уже вспоминавшийся мной сегодня святой равноапостольный император Константин. Я выписал его слова и прочитаю вам их дословно: "Если кто сам в чем убедился и принял, пусть не навязывает этого с насилием другому; что узнал кто-либо и уразумел, пусть употребит на пользу ближнего, если возможно; а если невозможно, пусть оставит его в покое. Потому что одно – добровольно принимать подвиг ради безсмертия, и иное – принуждать к нему казнями". Это я выписал из книги А. Бриллиантова "Император Константин Великий и Миланский эдикт 313 года".

Вот ещё на эту тему из Лактанция: "Религия не терпит принуждений. Убеждениями, а не насилием образуется в человеке свободное произволение. Нигде нет такой свободы, как в области религии. Мы не требуем, чтобы наш Бог, Который есть Бог всех, почитаем был кем-нибудь против воли, и не раздражаемся, если не бывает почитаем. Никого нельзя заставить силою почитать то, чего он не хочет... Нельзя вынудить религии: чтобы возбудить её добровольно, нужно действовать словами, а не ударами. Нужно защищать религию не убивая, но умирая; не жестокостью а терпением; не злодеянием, а честностью. А если ты вздумаешь защищать религию кровопролитием, истязаниями, злодействами – ты не защитишь, а опозоришь и оскорбишь её... Если в приносящем жертву нет сердечного расположения, то религия уже подорвана, уже её вовсе нет".

Если мы будем "заставлять" и "принуждать" кого-то исповедовать Православие, мы вполне уподобимся "пламенным ленинцам", которые тоже семьдесят лет принуждали и заставляли нас чтить своего вождя. И до чего же в результате этот вождь опостылел!.. Мы не хотим, чтоб и Христос сделался кому-то столь же постылым. От этого, повторяю, сохрани нас Господь!

Мы хотим жить со всеми в мире; мы не хотим никого ни к чему принуждать, но в это же самое время никак мы не можем согласиться с тем, что "всё равно, как верить"... Как это "всё равно", когда одна вера истинна, а другая ложна; одна – спасительна, другая – тщетна?! Веруя православно, можно надеяться на спасение; веруя Арию – отказаться надо от надежды на спасение. Можно ли тут сказать "всё равно, как верить"?.. Нет, чадца мои милые, не все равно! Тут мы должны решительно сказать: нам не все равно – спастись или погибнуть!

Знать нам надо, драгоценные мои, это безценное сокровище наше – святоотеческое наследие; знать и беречь его, как зеницу ока! И не уклоняться от Православия ни в какие погибельные ереси и лжеучения. Принуждать к Православию, повторяю, никого не надо, но самим знать и трепетно хранить его – очень даже надо! Ведь за нашим "Символом веры", который мы поем за каждой Литургией, стоят годы и годы богословских споров, целые баталии, в которых отстаивалось и защищалось каждое слово, порой даже одна буква в слове: "омоусиос" или "омиусиос" – "единосущен" или "подобосущен" Бог-Сын Богу-Отцу?.. Нет в этом "Символе" ни единого словца, ни единой буквочки лишней или маловажной.

И вот святые отцы оставили нам этот Символ веры – плод умственной и сердечной работы нескольких поколений святых Божьих людей, облагодатствованных Духом Святым, а завтра появится среди нас какая-нибудь баба Нюра, возомнившая себя Анной-спасительницей, или Дэви Мария, или Порфирий Корнеевич Иванов, или Лев Николаевич Толстой с "от ветра главы своея" взятыми вероучениями, и мы скажем: "все равно, кому верить"?! Что Толстому верить, что святым отцам семи Вселенских Соборов – все равно, кому верить... Все равно ли?! Мне почему-то всех этих новоявленных "спасителей" и "просветителей" человечества хочется по-достоевскому спросить: "Да неужто ты себя такого, как есть, людям взамен Христа предложить желаешь?"

Русь святая, храни веру православную! В ней одной и тебе, и всему миру спасение!


Но хочется поговорить сегодня и о том, как отстаивать свое родное Православие от ересей и лжеучений. "Арии" ведь и теперь не перевелись. Людей, "нагородивших огород" в своей голове и желающих нагородить таких же огородов в наших с вами головах, таких "огородников" – пруд пруди. Что же с ними делать?

На Западе римский папа в Средние века просто такие вопросы решал: на костер! Или брось свою заумь и верь, как тебе велят, или – на костер. Но этот же Запад породил сначала реформацию, а потом её безчисленных детенышей в виде современных сект и так называемых конфессий. Костры не помогли.

Придерживаясь исторической правды, надо признаться, что и у нас жгли. Правда, гораздо меньше. И ересей у нас было гораздо меньше (большинство русских сект имеет западное происхождение – рождены были там, а потом к нам привнесены).

Несомненно, однако же, одно: опыт борьбы с еретиками посредством костров показал свою несостоятельность. Где их больше жгли – там их больше и появлялось, будто из пепла восставали. Я уж не говорю о том, что это было прямым нарушением принципов религиозной свободы, о которых так красноречиво говорили святой равноапостольный император Константин и учитель Церкви Лактанций (их высказывания я цитировал). Действуя так, мы опять-таки уподобимся "пламенным ленинцам": те расстреливали за свои идеи, а мы будем за свои сжигать. Хрен не слаще редьки. Можете ли вы представить себе такое поучение в устах Христа к апостолам: "Идите и научите все народы, крестяще их во имя Отца и Сына и Святого Духа... а кто не послушает вас и не станет верить, как вы учите, тех сожгите"?.. Я себе такого представить не могу. Что же делать с еретиками, когда их не сжигать?

Теперь пришла пора вспомнить и молитвенно празднуемого сегодня святителя Николая Чудотворца. Он тоже присутствовал на том самом первом Вселенском Соборе, о котором я рассказывал. И вот, слушая, как Арий излагает свое нечестивое учение, Мирликийский архиепископ воспламенился ревностью по Боге и "заушил" еретика. "Заушил" – это по-русски говоря: дал ему пощечину. При всем-то честном народе! Этот случай описывается в его житии со ссылкой на рассказ некоего инока Студийского монастыря Иоанна. Почему я сейчас о нем вспомнил? Потому что знаю, встречался с такими православными людьми, которые с восторгом указывали мне на этот эпизод из жития святителя Николая. Так и видно было, что им безмерно по душе такие решительные действия. Дай им волю – они бы всех теперешних еретиков тут же "заушили" и "придушили"...

Я им говорил и вам скажу: общих правил на все случаи жизни здесь не придумаешь. В отдельных исключительных случаях пожалуй, что лучше и не придумаешь, как "заушить". Это будет самая действенная, наилучшая мера. Я сам был однажды свидетелем, как человек несомненно богоугодной жизни (старец Николай с острова Залита) "заушил" в моем присутствии одно лицо – правда, не за ересь, был другой повод. Но эта мера, повторяю, уместна бывает лишь в отдельных и исключительных случаях. В подавляющем же большинстве случаев нам надо памятовать, что мы не "Николаи угодники", а большие негодники – спесивые, спорливые, гневливые, самолюбивые грешники. И двигает нами сплошь да рядом не "ревность по Боге", а "ревность плотская": собственная наша гневливость, раздражительность, элементарная невыдержанность.

Вы можете спросить: "А как же, батюшка, уразуметьто, когда мной двигает "ревность по Боге", а когда "ревность плотская"? Существенный вопрос. В самом деле, как разобраться, когда мы обличаем и "заушаем" по Божьему повелению, будучи подвигаемы на это Духом Святым? А когда, действуя так, мы выполняем только веления плоти и крови, действуем по внушению своих страстей?

Давайте об этом порассудим. Сначала кажется, что вовек тут не разберешься: когда тебя подталкивает Дух Святой, а когда – плоть и кровь? Но это – сначала только. Потом этот вопрос решается просто-препросто. Хочешь знать, как?

Так знай же: если тебе хочется обличать и "заушать" – так это и есть вернейший признак того, что тобой двигает "плоть и кровь", а не Дух Святой. Дух Святой наполняет сердце любовью – даже к самому последнему грешнику и Арию. Это святоотеческая классика: грех ненавидь – грешника люби. А любовь – жалеет. Любовь не хочет причинять боль. Если ж и идет на это, так с крайним нежеланием, но не видя иного выхода, иного средства для спасения того, кого любит.

Спросите у настоящего врача: хочется ли ему резать людей? Если хочется – значит, это не врач, а какой-то садист, бандит, которого и близко нельзя подпускать к больному. Настоящий врач делает все, что только может, чтоб обойтись без операции. Если же все-таки не остается иного выхода и хирург вонзает скальпель, так и это он делает с состраданием к больному и при этом любит его.

Если в тебе нет любви и жалости к тому, кого ты собираешься обличать и "заушать", а есть только злоба да желание посильней уязвить его – значит, ревность твоя не "по Боге", а плотская – и больного ты не исцелишь, а только пуще изранишь. Да и своей душе повредишь... Драгоценные мои, до дара обличения надо ещё дорасти. А покуда не дорос – обличай-ка ты себя. Вот тебе поле для тренировок. Здесь можешь злиться и раздражаться, сколько влезет – пожалеть себя все равно не преминешь.

Да, решается этот вопрос просто: если тебе хочется обличать – значит, тебе ещё рано обличать.

Ведь и святитель-то Николай, драгоценные мои, канонизирован вовсе не за то, что "заушил" Ария. Когда бы к лику святых причисляли за пощечины – много у нас теперь было бы святых... Но вы вспомните, какова была реакция отцов Собора на поступок святителя Николая? Они что, в восторг пришли? Возликовали: "Во Мирликийский-то архиерей дает! Во молодец! Вот нам пример для подражания!.." Так ли было дело? Нет. Ничего подобного не было. А что было? Как святые отцы отреагировали на эту пощечину? А страшным для святителя Николая образом отреагировали: положено было снять с него сан за такую решительность. Ни много, ни мало – лишить сана! Может ли быть что страшнее для священнослужителя?

И только сверхъестественное вмешательство Божие оправдало поступок Мирликийского архиерея в глазах отцов Собора. Некоторым из них было видение: стоит святитель Николай, лишенный сана; с одной стороны от него – Христос с Евангелием, с другой – Матерь Божия с омофором, и вручают святителю знаки его сана, которых он лишен. Это видение было расценено как Небесное Заступничество за святителя, и сан ему оставили.

А за что же святитель был канонизирован? Драгоценные мои, за совсем другие деяния! Очень рекомендую почитать его житие тем, кто с ним ещё не знаком: до чего же это был кроткий, смиренный и добрейший человек! Милосердие его к нуждающимся было поистине безмерно, а сколько чудес сотворил через него Господь!..

Расскажу тут один только эпизод из его жизни. В ту пору он ещё не был архиереем, а был простым священником и жил не в Мирах Ликийских, а в городе Патары. В этом же городе пришел в бедность некий муж, прежде богатый и знатный. Он имел трех красивых дочерей. И вот, дойдя до крайней нищеты, когда уже совсем нечего было есть ни ему, ни дочерям, этот несчастный отец решает отдать их на любодеяние, устроить из своего жилища, как бы теперь сказали, "публичный дом", и таким образом получать средства к жизни. Узнав об этом, святой угодник Божий Николай взял мешок золота и тайком ночью подбросил его в окно несчастным. Отец, обнаружив утром мешок, развязал его и, увидев золото, несказанно обрадовался. Он отдал это золото в приданое старшей дочери и выдал её замуж. Святой Николай тоже обрадовался благоразумному поступку отца и, приготовив второй такой же мешок с золотом, опять ночью подбросил его в окно. Отец, обнаружив второй мешок, снова возликовал и выдал замуж вторую дочь. Но при этом смикитил: раз уж были два мешка, так будет, вероятно, и третий – для третьей дочери. Стану-ка я караулить по ночам – хочется ведь узнать, кто этот невидимый благодетель? И вот стал не спать, а караулить. И не ошибся. Действительно, прошло немного времени, и ожидаемый благодетель явился с третьим мешком. Подбросив его таким же манером, как и первые два, святой Николай поспешил к своему дому. Но отец, услыхав звон золота, брошенного в окно, тоже поспешил выскочить из дома и кинулся догонять угодника Божия. Догнав его, он пал ему в ноги и целовал их, называя святого Николая избавителем и спасителем душ и его, и дочерей, бывших так близко к падению и гибели.

Вот ведь, драгоценные мои, как стяжевается святостьто: кротостью, смирением, терпением, милосердием, человеколюбием. Вот бы нам всем чему подражать-то! А то охотников до пощечин много, а таких, которые бы ходили по ночам да разносили по малоимущим свою зарплату, про таких я что-то не слыхал... Разве что они в самой уж крайней тайне это делают. Святой Николай не утаился – а они умудряются как-то таиться. Во, осторожные-то какие!..

"Не будь побежден злом, но побеждай зло добром" – всегда нам надо держать на памяти эти золотые слова святого апостола Павла (Рим. 12, 21). И во взаимоотношениях с еретиками надо руководствоваться тем же. Помните, как святой Григорий Богослов говорил о цели богословских диспутов с еретиками: "Мы добиваемся не победы, но ждем возвращения братьев, разлука с которыми терзает нас". Пусть они, если хотят, злятся на нас и брызгают слюной, доказывая нам свою правоту, а мы их будем любить. И если мы только сумеем это, окажемся способными к этому, так поверьте, чадца мои милые, поверьте: это будет гораздо действеннее любых обличений и "заушений".

Аминь.


Слово в день празднования
перенесения мощей
святителя Николая Чудотворца

9/22 мая

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Дорогие братья и сестры, вот мы пришли в этот весенний день в храм Божий на праздник. Сегодня мы празднуем перенесение святых мощей угодника Божия Николая из Мир Ликийских, города, в котором он епископствовал, в город Бари. Миры Ликийские – это теперь турецкий город Дембре. Бари – итальянский город на юго-востоке Италии, и теперь сохраняет свое название. Но все ли здесь собравшиеся знают, как совершалось это перенесение мощей из города в город? Что мы сегодня, собственно, празднуем? Скорее всего, подробности известны не всем, и поэтому я позволю себе вкратце о них рассказать.

В конце XI века в город Миры Ликийские прибыли три корабля из итальянского города Бари. Корабли были объявлены как купеческие. Плавание мореплавателей доселе и впрямь походило на заурядное торговое мероприятие. Из родного Бари они вышли загруженными пшеницей. Приплыв в Антиохию, продали там пшеницу и загрузили корабли другим товаром. Теперь с этим товаром приплыли в Миры Ликийские. Но вот здесь "купцы" повели себя странно. Пристав к городской пристани, они направились почему-то не к местным купцам, не на рынок, как можно было ожидать, а прямехонько в местную церковь, где покоились мощи знаменитого мирликийского архиепископа Николая. И почемуто все они были при этом вооружены. Далее их действия совсем уж перестали походить на мирное торговое предприятие. Придя в храм, они раскопали церковный помост, извлекли из-под него раку с драгоценными мощами, отнесли её на один из своих кораблей и тут же отплыли. Таковы были обстоятельства события, которое мы сегодня празднуем.

Спрашивается: что же мы празднуем? Более девяти веков назад православный Восток лишился одной из величайших своих святынь, которая была перенесена на католический Запад, – а мы это празднуем? Может быть, более уместно нам было бы по этому случаю не радоваться, а плакать?

Дорогие, мы с вами празднуем сегодня не утрату нашей святыни, а спасение её от поругания!.. Какое же "спасение от поругания", спросите вы, когда выкопали и унесли? Да. Выкопали и унесли. При этом даже не без хитрости и лукавства. Но мы все-таки, несмотря ни на что, видим во всем случившемся промысел Божий. И считаем, что этот промысел был благ. И этому радуемся. Почему же это "перенесение" было благом и ему можно радоваться?

Чтобы понять это, нужно ещё раз вернуться мысленно в те стародавние времена более чем девятивековой давности. Что же мы там увидим? Мы увидим, что эти времена характеризуются все более возрастающим могуществом на Ближнем Востоке турок. Незадолго до вспоминаемого сегодня события, примерно лет за пятнадцать до него, турки овладели Иерусалимом. Менее чем за год до сего события, летом 1087 года, они предпринимают очередной военный поход и опустошают обширные территории от Корсуня (это Крым, недалеко от Севастополя) до Антиохии и опять Иерусалима.

Любые попытки сопротивления турки безжалостно подавляют: мужчины уничтожаются, женщины и дети отправляются в плен, дома и имущества предаются огню. Беда коснулась тогда многих городов и сел, в том числе и города Миры, бывшей столицы Ликийской страны, где когда-то епископствовал святитель Николай. Сей город был также опустошен турками, но всечестные мощи святителя, благодарение Богу, остались при этом в сохранности и нетронуты. После этого-то, как сообщает нам церковное предание, и было видение одному из священников в городе Бари. Во сне ему явился святитель Николай и просил о перенесении мощей из разоренного города сюда, в Бари. Священник сейчас же поведал всем о бывшем ему видении. Тогда-то и был предпринят этот морской поход якобы по торговым делам, а на самом деле с одной единственной целью: выполнить просьбу святителя и перенести его мощи в безопасное место. Как это было проделано, я уже рассказал. Схитрили, конечно, "купцы". Но кто знает, когда бы не эта их "хитрость", так очередной набег турок, возможно, заставил бы нас уже по-настоящему заплакать и объявить день этого набега днем траура, ибо в этот день мы вспоминали бы уже не перенесение мощей, а их осквернение, поругание и уничтожение. С христианскими святынями турки не очень-то церемонились.

Есть, правда, такие ревнители православия и римоненавистники (не знаю уж, чего в них больше: любви к православию или ненависти к католицизму), которые говорят: "А все равно нечему тут радоваться. Пусть бы лучше мощи погибли. Мы их все равно лишились. Нo тогда бы они хоть и католикам не достались. А так попали в руки еретиков". Мне такие рассуждения, знаете, что напоминают? Одну старую-престарую историю, случившуюся ещё во дни царя Соломона. Жили об ту пору в одном доме две женщины. У обоих были маленькие грудные детки. И вот, один младенец умер. Мать, проснувшись ночью и обнаружив случившееся, подложила своего мертвого младенца другой женщине, а её ребеночка взяла себе. Родная мать, обнаружив утром подмену, стала требовать свое дитя обратно. Но эта безстыдница не отдавала и говорила: "Это мой ребенок, а твой умер". Не решив спора, обе направились на суд к Соломону. Премудрый царь, выслушав обеих, увидел, что обе стоят на своем и совершенно очевидно, что ни та, ни другая не уступит и не признается в обмане. Что было делать? Сам Соломон и подавно не мог определить, кому из них принадлежит ребенок. И тогда он нашел единственный способ выявить родную мать. Воистину мудрый был человек. Он повелел слугам: "Принесите-ка сюда меч. И как обе говорят, что этот ребенок принадлежит им, рассеките его пополам и отдайте половину одной и половину другой, поровну". Женщина, укравшая ребенка, воскликнула: "Вот это по справедливости! Пусть уж не достанется ни мне, ни ей". Но родная мать, услышав такой приговор, взмолилась: "Только не убивайте! Отдайте лучше ей дитя, пусть останется у нее. Только не убивайте!.." Тогда царь сказал: "Отдайте младенца этой женщине. Она его мать". Любовь не ищет своего – но блага любимому. Если это любовь. А не волк эгоизма в овечьей шкуре любви. Поэтому, вспомнив историческое событие, явившееся основой для сегодняшнего праздника, и выяснив, что это событие было делом благого промысла Божия, а стало быть, можно и нужно ему радоваться, – поговорив обо всем этом, мне хочется поговорить сегодня ещё на одну тему. Буду говорить сегодня


Об эгоизме

Всем нам с детства, с самого раннего детства очень хорошо знакомо слово "моё". Это "моё" пронизывает все сферы человеческой жизни, личной и общественной. "Мой" народ, "моя" страна, "мой" город или "моя" деревня, "моя" улица, "мой" двор, "мой" дом, "моя" квартира, "моя" фабрика или "мой" завод, "моя" любимая спортивная команда, "моя" семья, "моя" школа, "мой" детский сад, "мо-о-я" игрушка и т. д.

Это "моё" и является главным ориентиром, путеводной звездой в жизни многих людей. "моё" – это то, что надо отстаивать, об успехе и преуспевании чего следует всемерно заботиться. Потому что это "моё". Делами человеческими сплошь и рядом руководит человеческий эгоизм, личный или общественный. И от такого руководства дела наши идут часто из рук вон плохо.

Было бы, однако, неумно просто ругать людей за их эгоизм и говорить им: "Перестаньте быть эгоистами, перестаньте любить себя; станьте альтруистами, любите других". Такие пожелания чаще всего отскакивают от брони человеческого эгоизма, как от стенки горох.

Стало быть, надо задуматься: случайно ли в человеческую природу, в самую глубину её заложено такое неискоренимое себялюбие? Попытаемся разобраться: всегда ли это плохо – любить себя? Если всегда – тогда зачем мы рождаемся и всю жизнь живем с таким плохим "компасом" внутри себя? Почему мы не рождаемся с неискоренимым "друголюбием"? Почему даже "друголюбие"-то, любовь к ближним, требует прежде любви к себе, себялюбия? Заповедь гласит: "возлюби ближнего твоего, как самого себя". Заповедь не отрицает любви к себе, признает её законность. И просит только о такой же любви к другим. Люби себя – но и других так же, как себя.

Но возможно ли это? Не требует ли заповедь прямо невыполнимого? Ведь всякое проявление любви к ближнему означает не что иное, как ущемление в чем-то своих интересов, нелюбовь к себе. Любое доброе дело – это по сути взять от себя и отдать другому. Идет ли тут речь о деньгах, физическом труде, времени или о чем угодно. Помочь кому-то – значит отдать ему свое время, физические силы, деньги – в любом случае что-то отдать, чего-то лишиться.

Как же совместить эти две, кажется, совсем несовместимые любви: любовь к себе, живущую в каждом из нас с колыбели, и любовь к ближнему, оборачивающуюся всякий раз для нас "самоограблением"?

"Люби себя – но и ближнего, как себя" – не есть ли это "копи деньги – отдавая деньги"? Можно ли как-то примирить эти две любви: к себе и ближним? Если нет – зачем Бог дал нам первую и в то же время требует от нас второй? Оставил бы уж при какой-то одной, если одна с другой несовместимы. Как можно совместить несовместимое?..

Как да зачем, да почему... Вот назадавал батюшка вопросов! Поди тут разберись... Да?..

Не робей, сейчас ещё стану спрашивать. Вспомните-ка, чада мои родные, что завещал Спаситель желающим следовать за Ним: "Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною. Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет её, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет её" (Мк. 8, 34-35).

Теперь уже, кажется, и Спаситель требует несовместимых вещей. Как это понимать: "кто хочет душу сберечь, тот потеряет её; а кто потеряет – тот сбережет"? По-человечески рассуждая, если будешь беречь – так и сбережешь, а когда потерял – так уж не сберег. А тут надо потерять – чтобы сберечь. Как это? Не есть ли и это "копи деньги – отдавая деньги"? Ясно, что все эти вопросы – с одного поля ягоды.

Как же в них разобраться? В жизнь, дорогие мои, не разберемся, если не уразумеем прежде всякого разбирательства, что есть два рода самолюбия. Одно спасительно, оно собственно и есть истинное себялюбие. Другое губительно. Оно называется эгоизмом.

Так вот, чтобы спасти себя, надо ещё, оказывается, правильно, спасительно возлюбить себя. А если тут чего-нибудь напутаешь, да возлюбишь вместо себя свой эгоизм, значит, будешь первым врагом для себя. Этим собственным своим эгоизмом свою собственную безценную и безсмертную душу и погубишь.

Себялюбие, выходит, не лишняя деталь в природе человеческой. Эта сердцевина человеческого существа заложена в нас Богом не случайно. Беда только, что вместо истинного, спасительного себялюбия душой человеческой часто командует ложное, губительное самолюбие, эгоизм. И жизнь идет наперекосяк, а дьявол радуется.

Но вопросам ещё не конец. Самый-то существенный остается вопрос: каково оно, это истинное себялюбие, и как отличить его от ложного – эгоизма? Как нам жить, чтобы спасительно любить себя, а не губить себя?

С этими вопросами, дорогие мои, тоже в жизнь не разберешься, если не уяснишь прежде, что любить себя человек может только любя кого-то или что-то. Свобода моего "я" и ваших "я" – сама по себе есть пустое место. Сказать "этот человек свободен" – ровным счетом ничего не сказать. Это будет пустая, ни о чем не говорящая фраза до тех пор, пока за ней не последует разъяснение: для чего и от чего свободен этот человек?

Он свободен от нравственных норм для удовлетворения своих безнравственных страстей и безчисленных потребностей?

Или он свободен от страстей и лишних потребностей для нравственного самосовершенствования, для самоотверженного служения Богу и людям?

Любя себя – что ты любишь? Свои страсти? Или свою душу, которую губят эти страсти? Для чего и от чего ты свободен? Подумай-ка об этом на досуге...

Как видим, к двум несовместимым "любовям" добавляются ещё две столь же несовместимые "свободы". Об этих двух "свободах" и различии между ними замечательно писал Ф.М. Достоевский в своем романе "Братья Карамазовы":

"Посмотрите у мирских и во всем превозносящемся над народом Божиим мире, не исказился ли в нем лик Божий и Правда Его? У них наука, а в науке лишь то, что подвержено чувствам. Мир же духовный, высшая половина существа человеческого отвергнута вовсе, изгнана с некиим торжеством, даже с ненавистью. Провозгласил мир свободу, в последнее время особенно, и что же видим в этой свободе ихней: одно лишь рабство и самоубийство! Ибо мир говорит: "Имеешь потребности, а потому насыщай их, ибо имеешь права такие же, как и у знатнейших и у богатейших людей. Не бойся насыщать их, но даже приумножай" – вот нынешнее учение мира. В этом и видят свободу. И что же выходит из сего права на приумножение потребностей?.. Понимая свободу как приумножение и скорое утоление потребностей, искажают природу свою, ибо зарождают в себе много безсмысленных и глупых желаний, привычек и нелепейших выдумок... Иметь обеды, выезды, экипажи, чины и рабовприслужников считается уже такою необходимостью, для которой жертвуют даже жизнью, честью и человеколюбием, чтоб утолить эту необходимость, и даже убивают себя, если не могут утолить её. У тех, которые небогаты, то же самое видим, а у бедных неутоление потребностей и зависть пока заглушаются пьянством. Но вскоре вместо вина упьются и кровью, к тому их ведут. Спрашиваю я вас: свободен ли такой человек? Я знал одного "борца за идею" который сам рассказывал мне, что когда его лишили в тюрьме табаку, то он до того был измучен лишением сим, что чуть не пошел и не предал свою "идею", чтобы только дали ему табаку. А ведь такой говорит: "За человечество бороться иду". Ну куда такой пойдет и на что он способен? На скорый поступок разве, а долго не вытерпит. И не дивно, что вместо свободы впали в рабство, а вместо служения братолюбию и человеческому единению впали, напротив, в отъединение и уединение... В мире все более и более угасает мысль о служении человечеству, о братстве и целостности людей, и воистину встречается мысль сия даже уже с усмешкой, ибо как отстать от привычек своих, куда пойдет сей невольник, если он привык утолять безчисленные потребности свои, которые сам же навыдумал? В уединении он, и какое ему дело до целого. И достигли того, что вещей накопили больше, а радости стало меньше.

Другое дело, путь иноческий. Над послушанием, постом и молитвой даже смеются, а между тем лишь в них заключается путь к настоящей, истинной уже свободе: отсекаю от себя потребности лишние и ненужные, самолюбивую и гордую волю мою смиряю и бичую послушанием, и достигаю тем, с помощью Божьей, свободы духа, а с нею и веселья духовного! Кто же из них способнее вознести великую мысль и пойти ей служить – уединенный ли богач, или сей освобожденный от тиранства вещей и привычек? Инока корят его уединением: "Уединился ты, чтобы себя спасти в монастырских стенах, а братское служение человечеству забыл". Но посмотрим ещё, кто более братолюбию поусердствует? Ибо уединение не у нас, а у них, но не видят сего. А от нас и издревле деятели народные выходили, отчего же не может быть их и теперь? Те же смиренные и кроткие постники и молчальники восстанут и пойдут на великое дело... А неверующий деятель у нас в России ничего не сделает, даже будь он искренен сердцем и умом гениален. Это помните. Народ встретит атеиста и поборет его, и станет единая православная Русь. Народ верит по-нашему. Берегите же народ и оберегайте сердце его. В тишине воспитайте его. Вот ваш иноческий подвиг, ибо сей народ богоносец". Это книга шестая, глава третья: "Из бесед и поучений старца Зосимы".

Таким образом, свобода человеческая заключается только в свободном выборе между двумя несвободами. Чистой свободы в природе не существует. Нашему свободному выбору предоставлено лишь одно: добровольно подчинить свою волю Богу, стать рабом Божиим или, руководствуясь своими "страстьми и похотьми", стать рабом диавола. Выбор только такой: отдать себя в рабство Богу или диаволу. Это лишь решает человек свободно. И на этом кончается вся его свобода. Дальше начинается служение избранному господину. Одно служение спасительно для души. Другое губит душу. Служение Богу приносит счастье и "служащему", и тем, кому он служит. Служение диаволу несчастит всех, радует только диавола.

Когда мы живем для Бога и творим добро – разве мы не счастливы? Самое чистое и высокое счастье человек находит именно здесь. Хотя это и загадочно в высшей степени. На этом строится, между прочим, один из вариантов "нравственного доказательства бытия Божия". Он имеет прямое отношение к нашему разговору и поэтому я расскажу о нем.

Этот вариант "нравственного доказательства бытия Божия" опирается на тот общеизвестный факт, что, кроме законов внешних, издаваемых гражданской властью (постановлений, предписаний, указов, приказов и т. п.), поведением людей управляет ещё и некий внутренний закон. О наличии такого "внутреннего закона" в душе каждого человека, даже "непросвещенных язычников" писал апостол Павел: "Когда язычники, не имеющие закона, по природе законное делают, то, не имея закона, они сами себе закон: они показывают, что дело закона у них написано в сердцах, о чем свидетельствует совесть их и мысли их, то обвиняющие, то оправдывающие одна другую" (Рим. 2, 14-15).

Вот эта совесть, то обвиняющая, то оправдывающая нас, о которой писал апостол Павел, есть явление прямо необъяснимое, если не веровать в Бога и Его влияние на человеческую душу. Давайте присмотримся: за что совесть нас "оправдывает", а за что "обвиняет"? Всякий раз, когда мы совершаем какое-то доброе дело, совесть нас оправдывает и душа наша наполняется светлой радостью. Когда творим зло, преступаем нравственные нормы, совесть обвиняет и душа наша скорбит, подчас скорбит смертельно, даже до самоубийства.

Но ведь мы уже выяснили, что всякое "доброе дело" – это "взять от себя и отдать другому" (силы ли, деньги ли, время ли). Чему же, в таком случае, радуется душа? Не задумывались вы об этом? Когда вы делаете добро – чему вы радуетесь? Ведь вы материально обеднели, потеряли время, силы свои, вместо того, чтобы у себя на даче вложить в свой огород, кому-то отдали... Откуда же у вас по этому поводу радость на душе? Да ещё такая чистая, светлая?.. Когда бы мы рождались только с эгоизмом и никакого другого себялюбия в нас не было – нам бы тут следовало горевать, эгоизм-то наш явно ущемлен в своих интересах. Стало быть, радуется в нас не эгоизм, а что-то ему противоположное. Это мы, родные мои, радуемся. Это душа наша безсмертная ликует! Отчего ж она ликует? Оттого, что сделан шажок к её спасению. Оттого ликует, что поступили вы прямо по-евангельски: желая душу свою спасти, "сберечь", "потеряли" ради этого себя, свои эгоистические интересы.

А вот другая ситуация. Родион Романович Раскольников – бедный студент. Сам бедствует, мать и сестра бедствуют. Все хорошие, добрые, но несчастные люди. А рядом живет старуха-процентщица... Рассудком Родион Романович продумал все. Логикой оправдал себя "железно". Старуху никто не пожалеет, напротив, должники только порадуются её смерти, а я на её деньги тысячу добрых дел наделаю. Неужели эти добрые дела не извинят одного этого греха? Да и греха- то тут нет никакого. Какой грех – убить вошь или таракана? А старуха и того не стоит. Взял топор, пошел и убил. А как убил, вся "логика", все "разумные оправдания" – всё пошло прахом. Заскорбела душа. И до того заскорбела, что пошел в полицию и сам на себя донес.

Разве тут не загадка? Загадка и совершенно неразрешимая загадка для атеиста и эгоиста. Что мучило Раскольникова? Денег стало много, деньги открывают доступ ко всем удовольствиям в жизни: живи, наслаждайся и искупай заодно этот свой один маленький грешок многими большими и благородными делами... А он – в полицию. И на каторгу. Добровольно. Что же ему мешало действовать так, как он прежде "разумно" продумал и оправдал? Мешала заговорившая совесть.

Вот из наличия этой совести в каждой человеческой душе "нравственное доказательство" и выводит бытие Божие. Как же иначе-то объяснить эти странности: человек обеднил себя – и радуется, обогатил – и мучается. Когда бы в нас жил один эгоизм, а Бога вовсе не было на свете – совершенно невозможны были бы такие странные "радости" и "мучения".

Иногда, правда, говорят: а есть ведь и безсовестные люди. Чадца мои милые, напрочь безсовестных людей в природе не существует. Совесть присуща, врождена всем. Только одни люди её слушаются и всячески в себе утончают, развивают и просвещают. А другие всячески глушат в себе совесть. Они грешат – она их мучает. Им это неприятно и они её хотят убить в себе. Пытаются убить докучливую совесть вином, наркотиками, развратом, вообще нравственной распущенностью, то есть ещё больше погружаясь в грех. Им хочется так оглушить совесть, чтоб она в них спала летаргическим сном и не подавала никаких признаков жизни.

Но до конца сделать это никогда не удается. Даже в самом закоренелом злодее, развратнике, алкоголике совесть время от времени просыпается и заговаривает. И это бывает самым страшным наказанием для нравственно опустившегося человека – не тюрьма, не физические какие-то истязания, а именно – когда заговорит совесть. Поэтому такие люди и стараются так заботливо и всемерно о том, чтоб не дать ей заговорить.

Особо, пожалуй, стоит указать на "идейное" глушение совести. Да, совесть можно усыплять не только вином и наркотиками – но и идеей. Причем идея погружает совесть в наиболее глубокий сон. У таких "идейных" дело иногда доходит до совершенного извращения совести. До появления в душе какой-то совести-перевертыша: редкие пробуждения в них естественной совести эта совесть-перевертыш укоряет, но зато одобряет любые беззакония, творимые во имя идеи. Льются реки крови и слез, когда людьми руководит не "закон Божий", а "революционная совесть". Справедливо говорил Ф.М. Достоевский: "Совесть без Бога есть ужас. Она может заблудиться до самого безнравственного".

Стало быть, совесть-то в каждом из нас есть. Но к совести необходим ещё верный ориентир, по которому она могла бы безошибочно сверяться, не заблудилась ли? Такой ориентир – Христос и Евангелие.

Вспомните ещё раз эти слова Спасителя: "кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет её, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет её". Следовательно, прежде всего и больше всего надо любить Бога. Его – даже более, чем себя. Ближних – как себя. Бога – более, чем себя. Ради Него, если потребуется, нужно пойти даже на смерть, потерять ради Него свою собственную, такую любимую каждым из нас жизнь.

Впрочем, если эта жизнь протекает ради Христа и Евангелия – она и так представляет из себя сплошное самопожертвование, то есть постепенное самоумирание. Об этом мы уже выше говорили, что всякое доброе дело – это самообеднение. И вот, человек отдает, отдает, отдает, теряет, теряет, теряет... Но, удивительное дело: при этом вовсе не чувствует себя несчастным и обездоленным, напротив, душа его радуется, радуется, радуется... Он отдает, отдает, отдает – а Бог ему посылает, посылает, посылает... И силы физические, и радость духовную; вместо денег бумажных – сокровища небесные, вместо времени временного – вечность вечную...

Так и живут святые Божии человеки: постоянно "теряя" свою душу, чтобы "спасти" её. Они ради Бога теряют временную жизнь. Бог им за это дарит жизнь вечную. Которая начинается даже уже и во временной – с того момента, как человек стал "терять".

Станем же молить Господа, чтобы Он, всемилосердный, помог и нам потерять свой эгоизм. Чтобы нам, немощным, в меру слабеньких силенок наших подражать святым. Когда не будем подражать святым – не увидим радости чистой и высокой, проживем свой век при временных и обманчивых "удовольствиях", оборачивающихся сплошь да рядом мучениями, да так и уйдем в могилу для вечного уже мучения. А все оттого, что напутали. Полюбили не себя, не душу свою безсмертную, а свой эгоизм. Вот такой вышел разговор про истинное себялюбие и ложное самолюбие.

Хотел сегодня ещё поговорить про этот эгоизм, поругать его, да вижу, что проповедь затянется. Давайте сначала это проглотим и переварим, а в следующий раз доедим это блюдо с невкусным названием "эгоизм". Может быть, его и поубавится на свете. Помоги, Господи.

Аминь.


Слово об эгоизме (продолжение)

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Дорогие братья и сестры, в прошлый раз мы с вами говорили про всем нам знакомое слово "моё". И сказали, что человеческий эгоизм имеет место и большое влияние во всех областях человеческой жизни. Сегодня я хочу указать на одну область человеческой жизни, где он особенно неуместен. Эта область называется "религия".

Уже самое признание Бога должно, казалось бы, совершенно изжить эгоизм как руководящее начало из жизни верующих людей. У верующих ведь должны быть совершенно иные ориентиры, чем у мирских. Их по жизни должно вести не "моё" – "чужое", а "добро" – "зло", "правда" – "ложь", "Божье веление" – "дьяволово наваждение". Вот ориентиры для верующего человека. Это мирские всемерно заботятся о "своем", обирая, притесняя и обижая при этом "чужое". Но у нас-то, дорогие мои, при иных ориентирах должна быть иная и забота. Мы должны всемерно заботиться об исполнении заповедей Божьих, о приумножении в мире добра и правды. И где бы нам эти добро и правда не встречались: у инославных, иноверных, язычников или даже у атеистов, – всюду им надо радоваться и приветствовать их. Добро и правда – везде Божьи. И наоборот: где бы нам ни встречались зло и неправда – в моей ли Церкви, в моей стране, в моей семье или даже во мне самом, – со злом и неправдой надобно всюду бороться. Они везде – от лукавого.

Причем главный центр этой борьбы для каждого из нас должен находиться в сердце каждого из нас. Прежде всякой борьбы со злом и неправдой у инославных и атеистов надобно одолеть эти самые зло и неправду в себе самом. Почему? Прежде всего потому, что выкорчевать склонность ко злу и лжи из чьих-то сердец – часто не в нашей власти. А вот прополоть от этих сорняков свое сердце – это зависит только от нашего желания, усердия и помощи Божией. Которая всегда придет, если у нас будут усердие и желание.

Есть и ещё существенная причина обратить первоочередное внимание на свою душу и повыселить оттуда всякую скверну. Об этой причине Спаситель говорит так:

"Может ли слепой водить слепого? не оба ли упадут в яму? ... Что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь? Или, как можешь сказать брату твоему: брат! дай, я выну сучок из глаза твоего, когда сам не видишь бревна в твоем глазе? Лицемер! Вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего" (Лк. 6, 39, 41-42).

Слышите ли, как говорит Господь? Не говорит: "Не надо вытаскивать сучков". Почему же "не надо"? Дело это благое, и брат тебе "спаси Бог" скажет, если очистишь ты его глаза от сучков, они ж ему мешают жить... Вытаскивай – но только после того, как избавишься от собственных бревен и сучков. А если сам слеп, да полезешь сослепу в чужих глазах ковыряться – так вместо помощи брату можешь его вконец ослепить. И будете уже оба слепыми.

Кроме желания лечить людей от зла и неправды, нужно ещё знание как это делать? Главное тут в этом "как". А знание, как это делать, можно получить исключительно на опыте борьбы со злом и неправдой в самом себе. Поэтому освободи сначала свои глаза от сучков, и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего. Если же будешь лечить людей от зла, будучи сам зол, – только приумножишь в мире зло. Если слепой поведет слепого – оба упадут в яму. Если злой станет "лечить" злого – оба в результате сделаются ещё злее.

А у нас что происходит? А у нас часто приходится наблюдать печальное зрелище. Едва переступил человек церковный порог – все. Мнит уже себя призванным учить, исправлять и спасать заблудших. У самого ещё в глазах лесоповал – а он уж пошел расчищать делянки в сердцах ближних, рубить направо и налево. Беда это, родные мои. Сколько после таких "лесорубов" остается изрубленных сердец!..

Мало назваться православным, выбросив вчера или позавчера партийный или комсомольский билет, – чтобы тут же и стать православным. Можно и в Церкви ещё долгое время жить с духом, чуждым Церкви.

Но, с другой стороны, больше-то ведь и неоткуда взять сегодня нашей Церкви для себя чад, если не из этих вчерашних комсомольцев и коммунистов. Поэтому мы сегодня в очень сложном положении. В Церковь приходят люди, которых десятилетиями воспитывали в антицерковном духе. Причем главная антицерковность даже не в том, что им, начиная с яслей и кончая университетом, всюду твердили, что Бога нет. Это "умовая ложь", с которой человек расстается быстро и безболезненно. Главная антицерковность нашего общества заключается в том, что сердца наши десятилетиями воспитывались и воспитались антицерковными. В сердцах посеян и выращен голый эгоизм. Само понятие о том, что можно жить ещё для чего-то, кроме своего эгоизма, напрочь искоренено. Люди в миру привыкли жить, руководствуясь эгоизмом, и в Церковь тащат его за собой, пытаясь и в Церкви устроить жизнь, как в миру. "моё" въелось в сердце. Десятилетиями прививавшиеся привычки стали чертами характера. А вот ломать характер, переделывать сердце – это гораздо сложнее, чем поменять мысли в голове: вместо "Бога нет" начать исповедовать "Бог есть".

Характер воспитывался десятилетиями. И перевоспитываться будет тоже десятилетиями. Причем успех этого перевоспитания может ожидаться лишь в том случае, если перевоспитывающийся приложит к этому делу великое усердие и прилежание. "Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его" (Мф. 11, 12). Если не будет этих усилий, полного напряжения всех душевных сил – и в церковной ограде останешься все тем же комсомольцем или коммунистом, хоть и безбилетным.

Расскажу вам одну историю про миссионера-христианина, приехавшего проповедовать Христа Спасителя к дикарямязычникам. Прежде чем говорить о Христе, он решил выяснить, существуют ли у тех хоть какие-то элементарные представления о добре и зле. Дикари на его вопрос отвечали: "А как же. Конечно, мы знаем, что такое добро и зло. Вот, когда у нас угонят коров и жен – это зло. А когда мы угоним у кого-нибудь коров и жен, так это добро".

Чада мои родные, многие из нас хоть и называют себя православными – но это только название, сверху надетое. А нутро-то, повадки-то, характеры-то у многих из нас – отнюдь не православные, а точь-в-точь как у этих язычниковдикарей. Спасет ли нас название? Нет, родные мои, надобно нам соделаться православными не по названию и не по уму только – а и сердца свои оправославить, и характеры выправить по Христову Евангелию. Иначе какое же нам спасение – таким дикарям-предикарям?

Если уж мы пришли в Церковь, так надо нам забыть о законах мира сего и положить в основание своей жизни иные законы – Божеские. Радоваться надо всему, что от Бога, всякому добру, где бы оно нам ни встретилось: хоть бы и у язычников, хоть бы и у сектантов, хоть бы и у атеистов. Про атеистов в этом отношении кто-то хорошо сказал: "Если человек говорит, что служит Богу, а сам зол и не любит людей – такой человек обманывает людей. А если человек говорит, что он в Бога не верит и Ему не служит, а сам при этом добр и любит людей – такой человек обманывает себя". Да, источник у всякого добра один – Бог. И если мы присмотримся внимательно к жизни, то радостно обнаружим всюду воду из этого Источника. Да, в иных водоемах вода взбаламучена, перемешана с илом и песком, но не один же в них ил и песок, есть и вода. И вот эту воду, это добро-то Божие, родные мои, нам надобно всюду уметь видеть, ценить и любить.

А то посмотришь на иного горе-православного, и складывается впечатление, что жизнь вокруг него сплошь безжизненная пустыня, без капельки воды. Видит он вокруг себя одних только врагов Православия. Его такому "видению мира" в КПСС или ВЛКСМ научили, и он его с собой в Церковь притащил. Раньше он исповедовал учение марксизма-ленинизма, которое следовало всячески оберегать от "происков врагов", "недобитых буржуев" и прочих агентов мирового империализма. Теперь у него вместо гидры империализма появилась другая гидра, тоже многоголовая: одна голова – католицизм, другая голова – баптизм, третья голова – иеговизм; головам несть числа. И все головы норовят ужалить его, бедолагу, и навредить новому его учению. Раньше такой рвался в бой с недобитыми буржуями, теперь рвется воевать с недобитыми еретиками. Чадо моё родное, повоевать бы тебе прежде с самим собой!

Был у нас в семинарии один преподаватель, который называл таких "борцов за Православие" "людьми из дзота". Сидит, говорит, такой в жизни, как в дзоте. И смотрит на мир сквозь пулеметную щель. Цедит при этом сквозь зубы: "Та-ак... Все – в прелести... Всех связал сатана... Я один спасаюсь..." Нет ничего более далекого от истинного Православия, чем такой "взгляд из дзота".

Смотреть на мир по-православному – это не "я один спасаюсь", а прямо наоборот: "я один погибаю". Все спасутся. Потому что все лучше меня. Один я такой окаянный грешник, что не чаю спасения. Уповаю только на милосердие Божие. Если не пощадит милостивый Господь моё безмерное окаянство – точно погибну.

Кажется, по человечески рассуждая, такой взгляд должен вести к глубочайшему пессимизму, унынию. Но мы и тут встречаем взрыв человеческой логики. С таким взглядом на себя жили все святые и, однако же, не были при этом самыми угрюмыми и мрачными людьми. Наоборот – были самыми светлыми и радостными людьми.


Однако у "человека из дзота" есть антипод – "безбрежный экуменист". Выйдя из дзота, важно не впасть в другую крайность. Некоторые говорят: "Когда добро есть всюду – стало быть, все веры хороши, все истинны, все спасительны". Так говорят наиболее "безбрежные". Ссылаются при этом на слова апостола Петра, сказанные им в доме римского сотника, язычника Корнилия: "Истинно познаю, что Бог нелицеприятен, но во всяком народе боящийся Его и поступающий по правде приятен Ему" (Деян. 10, 34-35). Говорят: "Вот ведь и язычник, а угодил Богу". Ибо язычник был "благочестивый и боящийся Бога со всем домом своим, творивший много милостыни народу и всегда молившийся Богу" (Деян. 10, 2). Стало быть, делают вывод: не суть важно, как верить – главное верить и быть добрым. И спасешься.

Мне думается, что язычник Корнилий не согласился бы с таким выводом. Когда бы он так думал, зачем бы ему было звать апостола Петра и вместе со своим благочестивым домом принимать святое Крещение? Менять свою "тоже спасительную" языческую веру на христианскую? Зачем?

Такие кивающие на Корнилия, очевидно, забывают, что сказал этому Корнилию Ангел Божий, явившийся ему в видении, после которого и была отправлена делегация за апостолом Петром. Ангел Божий сказал: "Молитвы твои и милостыни твои пришли на память пред Богом. Итак пошли людей в Иоппию и призови Симона, называемого Петром. Он гостит у некоего Симона кожевника, которого дом находится при море; он скажет тебе слова, которыми спасешься ты и весь дом твой" (Деян. 10, 4-6). Стало быть добро добром, но для спасения, кроме добра, необходимо ещё что-то. Что же? Для спасения, дорогие мои, нужен Спаситель.

Благочестивые люди, слава Богу, встречаются везде. Доброй нравственности учили в разных концах света многие мудрые люди: в Индии – Будда, в Аравии – Магомет, в Китае – Конфуций и Лао-тзе, в Греции – Сократ, в Риме – Эпиктет и Марк Аврелий. Даже в учебнике "Марксистская этика" можно "отфильтровать" от множества "ила и песка" немало и "воды". И все же, невзирая на то, что благочестивые люди встречаются везде, апостол Петр, похваливший благочестие язычника Корнилия, безбоязненно свидетельствовал перед еврейскими начальниками и старейшинами, когда те схватили его и апостола Иоанна после исцеления хромого у Красных дверей Иерусалимского храма, – так вот апостол Петр тогда безбоязненно говорил:

"Начальники народа и старейшины Израильские! Если от нас сегодня требуют ответа в благодеянии человеку немощному, как он исцелен, то да будет известно всем вам и всему народу Израильскому, что именем Иисуса Христа Назорея, Которого вы распяли, Которого Бог воскресил из мертвых, Им поставлен он перед вами здрав. Он есть камень, пренебреженный вами зиждущими, но сделавшийся главою угла, и нет ни в ком ином спасения, ибо нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись" (Деян. 4, 8-12).

Видите ли как? Мудрых людей и славных имен много, но "нет другого имени под небом, которым надлежало бы нам спастись". Спаситель один.

Быть просто добрым и честным человеком достаточно для того, чтобы не попасть в тюрьму, но недостаточно для того, чтобы попасть в рай, спастись.

Когда бы спастись можно было только "доброй нравственностью" – зачем было воплощаться в мир Богу? Зачем была Голгофа? Зачем Господь, по славном уже Своем воскресении, завещал апостолам: "Идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святаго Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам" (Мф. 28, 19-20)? И апостолы шли, учили, крестили, все почти при этом приняли мученическую кончину:

святой апостол Андрей Первозванный – распят на кресте в форме буквы "X" ("андреевский" крест);

святой первоверховный апостол Пётр – распят вниз головой в Риме;

святой апостол и евангелист Матфей – мученически погиб в Эфиопии (сожжение);

святой апостол Иаков, сын Алфея – распят в Египте;

святой апостол Фаддей – повешен на кресте и пронзен стрелами в Армении (по другим источникам – в Персии);

родной брат сего Фаддея, апостол от 70-ти Иаков, первый Иерусалимский епископ – свергнут с крыши Иерусалимского храма и добит камнями;

святой апостол Филипп – распят в Иераполе Фригийском (ныне турецкий г. Памбук-Калеси);

святой апостол Варфоломей – в г. Альбане (ныне г. Баку) сначала был распят головой вниз (он, и вися на кресте, не переставал возвещать Слово Божие и уговаривать присутствующих на месте казни язычников обратиться от идолопоклонства ко Христу), тогда с него прямо на кресте содрали кожу (он все ещё не умолкал), тогда ему отсекли голову;

святой апостол Фома – пронзен копьями в Индии;

святой апостол Симон Зилот – распят в Абхазии;

святой апостол Матфий (избранный вместо Иуды Искариотского) – побит камнями (по другим источникам – распят) в Иерусалиме;

святой апостол Иаков, сын Зеведея – в Иерусалиме же обезглавлен по приказу Ирода Агриппы.


И только другой сын Зеведея и Саломии, возлюбленный ученик Спасителя апостол и евангелист Иоанн Богослов – почил своей смертью. Единственный из всех апостолов. Остальные шли, учили, крестили и погибали. Зачем? Если у всех народов есть свои мудрые люди, учителя доброй нравственности и этой "доброй нравственности" достаточно для спасения, – зачем ещё эти народы крестить? Чему учить? Зачем, уча и крестя, идти на крест, на копье, под меч, под стрелы, под камни? Зачем?

Затем, чтобы всех спасти. Затем, чтобы смертию смерть попрать. Затем, что "так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную" (Ин. 3, 16).


Есть ещё умеренные, не столь "безбрежные" экуменисты. Эти понимают и соглашаются, что Спаситель один – Христос. Но они видят при этом, что люди, исповедующие Христа Спасителя, поделены на многочисленные конфессии и секты. И они, видя это, говорят: "Ведь мы все веруем во Христа. К чему же это разделение? Ведь Сам Господь наш и Спаситель желал, чтобы было "одно стадо и один Пастырь" (Ин. 10, 16). Перед самой уже крестной смертью Своей Он молился Отцу именно об этом: "Отче Святый! Соблюди их во имя Твое, тех, которых Ты Мне дал, чтобы они были едино, как и Мы" (Ин. 17, 11). А мы разделены. Стало быть, мы не исполняем желания Спасителя и нарушаем заповедь Его. Давайте же объединяться. Будем едины, как Он завещал нам".

Что тут сказать? И рад бы в рай – да грехи не пускают. И рады бы стать едины – да как стать, когда ведь явно не едины?

За каждой Божественной Литургией мы поем "Символ веры". Перед пением диакон возглашает: "Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы". И дальше народ Божий поет то, что он единомысленно исповедует: "Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя... и т.д.".

Ах, как бы мы рады были, когда бы и прочие христиане дружно с нами это пение подхватили. Тогда бы мы и впрямь были едины. И ничто не мешало бы нам объединиться в евхаристическом общении.

Но как приступать к общей Чаше людям, не имеющим общего "Символа веры"? Если они, веруя всяк по-своему, будут повторять за диаконом: "Возлюбим друг друга, да единомыслием исповемы" – так они ведь при этом в лучшем случае будут искренни лишь наполовину. Содержание первой половины возгласа – желание любить друг друга – может быть, у иных и имеется. Но вторая-то половина возгласа, свидетельствующая об их единомыслии, – как с ней быть?

Очевидно же, что если они и её повторят, так это будет притворством, лукавством, ложью с их стороны. Какое тут единомыслие, когда один видит в иконах святыню, а другой называет иконопочитание грехом идолопоклонства? Очевидно же, что тут между ними непримиримое противоречие. Поклоняться иконам – либо благочестиво, либо грешно. Но не может быть одновременно и благочестиво, и грешно; и угодно Богу, и вместе неугодно Ему. Стало быть, кто-то один из этих двоих прав, а другой ошибается. (И такими противоречиями между христианами наполнены два семинарских курса: "Сектоведение" и "Сравнительное богословие"). И вот один человек с истиной, а другой с ложью станут заверять, что они единомысленны. Не явят ли они этим, что оба они неискренни и лукавы; в лучшем случае – просто поверхностны и легкомысленны в своей вере? И после такого лукавства и легкомыслия оба приступят к таинству над таинствами – дерзнут принять в себя Бога? Разве не ясно, что такое кощунственное, легкомысленное отношение к Святыне сделает Причастие осуждением для обоих, по слову апостола: "Кто будет есть Хлеб сей или пить чашу Господню недостойно, виновен будет против Тела и Крови Господней. Да испытывает же себя человек... Ибо кто ест и пьет недостойно, тот ест и пьет осуждение себе, не рассуждая о Теле Господнем. Оттого многие из вас немощны и больны и немало умирает" (1 Кор. 11, 27-30).

Нет, родные мои. Тут мы должны решительно сказать всем, кто хочет с нами причащаться: "Надо стать православными". Или нас, православных, убедить, что мы ошибаемся, и переделать нас из православных в баптистов... Старовер даже воду пить не станет из одной кружки с инаковерующим. Правоверный еврей не станет есть похлебку из одной миски с необрезанным. А мы к Святой Чаше, к Пречистому Телу и Честной Крови Господним хотим вместе приступать... Мало у нас "немощных, больных и умирающих"? Будет ещё больше.

Пусть поймут нас правильно. Тут не в брезгливости дело. Тут нет нелюбви. Тут есть благоговейное отношение к Святыне. Желаете к этой Святыне вместе с православными приступать – станьте православными. Не можете по какимто причинам стать православными – мы готовы любить вас и такими, как есть. Но у Чаши встретимся, когда будет не только любовь, но и единомыслие. На том стоим и не можем иначе.

Аминь.


  • Литература
  • 1) Высокопреосвященнейший Иоанн, митрополит С.-Петербургский и Ладожский. Самодержавие духа. СПб., 1994.

    2) Свящ. Павел Флоренский. Сочинения. Т. I. М., 1994.

    3) Ключевский В.П. Курс русской истории. Т. III. М., 1937

    4) Свящ. Иоанн Дмитриевский. Жизнь и смерть. Харьков, 1916.

    5) ротоиерей Родион Путятин. Полное собрание поучений. СПб., 1884.

    6) Высокопреосвященнейший Иоанн, митрополит С.-Петербургский и Ладожский. Голос вечности. СПб., 1994.

    7) Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений. Т. 11. СПб., 1895.

    8) Дикий А.И. Русско-еврейский диалог. Нью-Йорк, 1971.

    9) Нилус С. Близ есть при двeрех. Сергиев Посад, 1884.